ветер осенний
хлопнул окном, упал
стакан со стола

Kaze (яп.) — ветер, ветра (мн.)

Je me transformerai en vent, Je marcherai pour toi.

Чтобы увидеть её, ему давно не было нужды закрывать глаза. Красные от беспрерывного сидения у монитора, они видели её везде, стоило лишь на миг отвлечься от происходящего вокруг. Он всё чаще прятался, всё чаще отключался от проводочков, соединяющих его с окружающим миром. Ведь раз нельзя видеть её рядом, почему нельзя видеть её внутри себя?

Он протянул правую руку, желая ощутить её тепло, но рука, коснувшись холодной обивки, бессильно соскользнула на пустое сиденье.

Him 01:22 Thu ** May 200*
Ты рядом. На соседнем сиденье. Красивая как лето. Сумасшедшая как весна. Ты улыбаешься мне. Говоришь со мной. Лопаешь мороженое. Божественно целуешься. Так мало, так неуловимо! Ты даришь мне счастье, которого у меня не было до тебя. Своё, особенное.

Her 01:22 Thu ** May 200*
17-летнее? )))

Him 01:23 Thu ** May 200*
может быть :-)

Рука, держащая телефон, дрогнув, опустилась. Большой палец привычным нажатием оборвал звонок.

Он вышел из машины, оглянулся. Холодный июньский дождь. Грустная улыбка на лице. Её стихи в сердце. Что-то неслышно произнеся вслух, он нажал на кнопочку на брелке и пошагал. Ветер унёс слова.

— Когда ты придёшь, я уже никогда не отпущу тебя
— …

Помнит ли он каждый момент их встреч? Вряд ли. Он фотографически помнит её короткие штанишки и школьную тетрадку, прижатую руками к груди. Их первую скамейку, ее голову у себя на плече и закрытые глаза. Помнит, как отчетливо слышал громкий стук ее сердца в тот момент, когда впервые почувствовал её. Помнит первое объятие, шум улицы за спиной. Помнит он и шум другой улицы, освещенной теплым майским солнцем, в первую встречу. Три розы и слова «оглянись назад, я здесь», сказанные по телефону, и вызвавшие добрую улыбку продавщицы цветов.

Среди этих фотографических отпечатков есть и такая серия снимков: она в красной бейсболке и белой кофточке. Лучистые глаза, нежная улыбка. Мороженое, которым она угощала его. Есть в этом альбоме и первый поцелуй, похожий на поцелуй с облачком, поцелуй со вкусом воздушного шоколада. К воспоминаниям примешивался весенний ветер и запах её волос. А вот ещё снимок: оживлённая улица, она снимает очки и убирает в карман телефон, улыбаясь.

Её глаза на всех снимках разные. Веселые, очаровательные, удивленные, любящие, страстные, кричащие… Вот она, эта фотография! Растрепанные волосы, румянец на щеках и крик в глазах «Не хочу уходить!»

His_best_friend 03:01 Tue ** June 200*
Знаешь, возьми машину, езжай завтра за город, найди себе поле, чтобы никого там не было, сними обувь, встань на голую землю, или сядь. В полной тишине посиди час, не думая не о чем. Как начнешь думать — останавливай себя, проговаривая какую-нибудь молитву или мантру. Будешь как новый, обещаю. Не ленись, потом спасибо скажешь. Ты устал просто, у тебя психологическое истощение от недостаточного времяпровождения наедине с собой.

Он увидел её, стоящую у подземного перехода под дождём. Он не опоздал, но она уже ждала его там, ей просто некуда было больше идти, ей просто незачем было оставаться где-то ещё. Промокшая, с обнаженными плечами под холодным дождем, она смотрела куда-то, ничего не замечая вокруг. Он подошёл и протянул зонт. Обнял за плечи, прижал к себе.

Пелена дождя скрыла их, уходящих. Вслед им кто-то что-то прошептал, только ветер унес слова. Слова ничего не значат. Значит лишь то, для чего они сказаны.

Him 01:19 Wed ** June 200*
Kaze (яп) — ветер. Моё имя.

Her 01:19 Wed ** June 200*
Меня всегда называли ветром.

Him 01:19 Wed ** June 200*
В японском нет множественного числа.

запахи весны
будоражат и зовут
в дальние страны

В одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году моей сестре было два с чем-то года. По правде говоря, может, это был семьдесят девятый, но факт остаётся фактом: моя сестра была достаточно маленькой. Как почти все маленькие дети, Юлька любила таскать в рот всякую подходящую по размерам дрянь.

Мой отец, водитель Филёвского автобусно-троллейбусного парка, битломан, меломан, отставной офицер погранвойск, награждённый дипломом КГБ СССР за отличную службу (и ненавидящий КГБ по сей день), как любой уважающий себя советский гражданин, имел безобидное хобби. Он монеты собирал. Не то, чтобы он делал это как-то целеустремлённо или с научным подходом, но несколько сотен монеток в его коллекции к вышеупомянутому году можно было насчитать.

Мне исполнилось к тому моменту то ли семь, то ли восемь лет, потому события замечательного летнего вечера я помню смутно, сквозь призму детского взгляда и сознания.

Помню, как мы играли с папиными монетками, как родители ходили мимо, занятые своими делами, периодически за нами поглядывая. Помню, как Юлька в какой-то момент перестала дышать и начала конвульсивно дёргаться. Помню, как мать сразу побежала вызывать скорую, станция которой находилась минутах в десяти езды от нашего дома (а в те годы пробок в Москве не было). Помню смутно, потому не буду отвечать за точность, но моя мать, как любая баба-Лев по гороскопу, не находила себе места, но никому, в данном случае отцу, не позволяла ничего делать самому. Помню, что отец, трясясь от страха, и наорав на мать, засунул Юльке в рот палец и протолкнул злополучную шестигранную монетку ей в глотательное горло, рискуя убить свою дочь, но всё-таки спасши её.

Через минут сорок раздался звонок в дверь. Деловитая медсестра, без всякого «здравствуйте» вломившись в квартиру в грязных ботинках, достала журнал и спросила обыденным голосом: «Ну, где у нас трупик?.. Хм… Жива? А мы приехали труп регистрировать».

Через пару лет умерла моя бабушка. Умерла, упавши на ступеньках магазина на Филях, в четырёх кварталах от своего дома. Умирала медлено и мучительно от обширного инсульта. Была зима. Двадцатиградусный мороз. Конец олимпийского года. Скорая приехала через сорок минут. Приехав пятью минутами ранее, они могли её спасти.

За те сорок минут, пока бабушка лежала на ступеньках, её полностью обобрали. Не оставили ни документов, ни денег, ни продуктов, которые она успела купить. Ничего.

17:30

— Кроха?! Ты откуда? Ты как мою квартиру-то нашла, чудо? Заходи быстрее, не май месяц. Симпатичные у тебя на ресничках капельки. Снег опять пошёл? Тебе идёт. Давай куртку помогу снять, запуталась вон. Самостоятельные девчонки пошли, раздеть не дают. Перестань хихикать! Кофе будешь?.. Ух ты! Ясно, кофе пока пить не будем. Погоди ты опять целоваться, дай хоть вздохну и куртку твою мокрую повешу… Всегда любил, и буду любить эти губы, но никогда не смогу понять, почему они такие нереальные, воздушные. Да, да, да, и грудь, грудь тоже не подкачала. Я тебе говорил, что у тебя лучшая грудь, из тех, что мне приходилось держать в руках? Хихикает она! Смешно ей! Ооох… Ты как вырвалась-то? С курсов слиняла? Ну, ты молодец, а институт? Заговорщица-кэгэбэшница. Кроха моя ненаглядная. Oh my god, что ты делаешь со мной, прогульщица?!

— Кроха, тебе не пора? Да не, я не за себя, я за тебя переживаю. Прошляпили тебя сторожа твои, не боишься, что застанут? Как тебе кофе, кстати? Секрет знаешь в чём? Чашечки подогреть надо заранее… Ух ты! Кофейные горькие губки. Сладкие губки. Чудные губки. Девушка, вы режете скальпелем моё податливое сердце, так нельзя. Пошли, я провожу тебя. До двора провожу, не переживай, не заметят нас. Конспираторы мы с тобой. Ради такого, как сегодня… Ну уж нет, пошли пешком. И время потяну немножко, и в лифте точно не застрянем. Поставить бы время на паузу. И не снимать никогда.

19:45

— Алло, Кроха, ты как? Уже в авто едешь? Хватит так заговорщицки хихикать, заподозрят. Ладненько, я побежал, завтра увидимся. Люблю. Очень люблю.

20:00

SMS: Как ты всё-таки квартиру мою нашла?

Билли Флинт-младший — простой парень. Соседи любят его. Он не шумит, не водит домой подозрительных личностей. При встрече, вынося мусор или отправляясь на работу, всегда бывает учтив и приветлив.

Билли — сын старика Уильяма Флинта-старшего. Старик, отслуживший на флоте половину жизни, практически не занимался воспитанием сына. В противоположность ему, мать Билли, не во всём типичная домохозяйка, посвящала чаду своё свободное время почти без остатка. Будь характер Билли чуть другим, чем есть на самом деле, он мог бы пожаловаться на излишнюю опеку матери. Но Билли не жаловался.

Билли Флинт не любит занимать деньги. Впрочем, как и давать в долг. Ему вполне хватает того, что он зарабатывает. Он всегда вовремя оплачивает квартирную ренту, штрафы за парковку и счета телефонной компании.

Ах, да! У Билли Флинта есть автомобиль! Старый полицейский Шевроле Каприз. Не самая шикарная тачка, но вполне исправная. «По магазинам ездить — самое оно!» — любит говорить Билли, ласково похлопывая своё средство передвижения по трижды крашеной крыше.

У Билли Флинта есть работа. И, хоть он и не в восторге от своей работы, жаловаться ему особо не на что. За десять лет, проведённых в конторе, у него сложились отличные отношения с боссом. Босс прощает Билли любые опоздания и промахи. Босс считает, что таких сотрудников, как Флинт, надо ценить и беречь.

По вечерам Билли Флинт играет в джаз-клубе в двух кварталах от дома, где он живёт. Как раз на полпути с работы домой. Билли очень любит выступать в этом клубе, где, в свою очередь, его всегда рады видеть. Возможно, поэтому, или по какой-то другой причине, он почти не пьёт. По крайней мере, не пьёт, когда играет. Хотя и не против один-два раза в неделю пропустить пару рюмок хорошей текилы в каком-нибудь другом заведении.

Билли Флинт — хороший парень. Сегодня в полдень, ровно в 12:00, Билли Флинт повесится у себя в квартире.

— Хочешь чаю?

Её вопрос прозвучал в наступившей тишине совершенно естественно. Да и сама пауза
в их беседе не казалась неловкой. Возникшая сама по себе, без опущенных
стыдливо глаз, без мечтаний в ожидании неизвестного, она была органичным
продолжением их неторопливого разговора.

— Буду, конечно, — сказал он и улыбнулся.

Воображение вдруг отчетливо нарисовало ему распутье. То место, у которого
надо сделать выбор. Без лишних раздумий. Без сожалений о его правильности.
Картинка была настолько явной, что пришлось усилием воли вернуть себе ощущение
реальности.

— Знаешь, я обманул тебя тогда. Прости. Я знаю, что с этим делать. Но очень
боюсь спугнуть тебя.

Он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Секунды три они смотрели друг на 
друга, затаив дыхание. Она быстро отвернулась к плите, боясь выдать свою
заинтересованность, но тут же успокоила себя и неторопливо разожгла огонь.
Поставила чайник. Еле заметно вздохнула. Потом повернулась, ещё раз взглянула
на него. Он не отводил от неё восхищенных глаз, и их взгляды снова встретились.

— Но я знаю, что мне с этим делать. И я совершенно не знаю тебя. Не знаю,
насколько легко тебе это принять. - На самом деле, это почти невозможно, —
подумал он, но не произнёс. - Я не знаю, что тебе с этим делать.
Что происходит у тебя там, внутри. Что ты так настойчиво прячешь…

Она вернулась к столу и села рядом. Положила ногу на ногу. Поставила локоток на 
край стола и уткнулась подбородком в ладошку. Лучистый блеск в её глазах
плавно, словно свет в кино перед началом сеанса, утих, уступая место
задумчивому ожиданию. Она догадывалась, что он скажет. Она пыталась угадать,
что он скажет. На самом деле, она не имела никакого понятия, что он сейчас ещё
скажет. Ожидание и страх, плохие предчувствия и волнующие надежды — всё это,
как солнечные зайчики, запущенные детворой весенним ясным днём, носилось у 
неё в голове, совершенно не желая угомоняться.

— Ты уже слышала это, читала об этом. Тебе хотелось бы верить, но ты понимаешь,
что всё не так. Ты внушила себе, что ты понимаешь, что всё не так. Тебе очень
хочется убедить себя, что всё не так. Ты и сейчас себя в этом убеждаешь. Зачем?
— промолчал он опять, безуспешно скрывая восхищение, с которым он смотрел на 
неё.

Она повернулась к чайнику, внезапно нарушившему тишину кухни. Встала. Достала с 
полки чашки. Насыпала чай. Выключив газ, она с неуловимой, чарующей грацией
разлила в чашки кипяток. Поставила чайник обратно на плиту и повернулась к 
нему.

Солнце вернулось в её взгляд. Выпрыгнув из глаз, игривые лучики этого солнца
коснулись её нежных губ. Самая очаровательная девушка на свете стояла перед ним
и улыбалась ему. Или она улыбалась чему-то внутри себя? Улыбкой, способной
лишить рассудка самого чёрствого на свете, она согревала его.

Ему было всё равно, чему она улыбается. Он внушил себе, что ему всё равно, чему
она улыбается. Ему лишь хотелось задержать этот момент. Остановить
часы. Остаться здесь. Навсегда. С ней. Щемящее чувство охватило его. Он раньше часто
задавал себе вопрос, что такое «щемящее чувство». Как это, «щемящее чувство»?
Он и сейчас спрашивал себя, прислушиваясь к своему сердцу: «Это и есть ты, 
Щемящее Чувство? Здравствуй, приятно познакомиться!»

— Я ничего не жду от тебя, ни ответа, ни взаимности. Мне просто нравится то, что
ты мне нравишься. Мне нравится то, что ты иногда бываешь рядом. Что делишься со
мной своими радостями и… нерадостями, — он отхлебнул чаю, попытавшись понять,
что же он делает, но безуспешно. — Нет никаких ловушек. Никто не играет с тобой
в игры. Просто нечто случилось, и этим «нечто» мне необходимо с тобой
поделиться. Я хочу подарить тебе это «Нечто». И не знаю, как.

Ещё глоток чаю. Она тоже еле слышно сделала два глотка.

— Что у неё там, в этой прелестной головке? Поймёт ли? Примет ли? Или это
последний мой с ней разговор? Испугается, закроется, НЕ ПОВЕРИТ. И правильно
сделает, наверное. Так ей будет проще. И лучше. Пусть ей будет лучше. Пусть ей 
всегда будет хорошо!

Ещё пара глотков. Уже поздно поворачивать назад. Да и зачем? Незачем рассуждать,
незачем сожалеть. Если падаешь с огромной скалы, почему бы не попытаться
полететь?

— Ты не обязана верить. Ничего не должна. Никогда я не буду ничего просить от 
тебя. Никогда не вызову в тебе чувства вины. Не упрекну, — не сказал он ей, —
пусть тебе будет очень легко со мной…

— …если ты останешься со мной, - вырвалось вслух.

— Хочешь ещё чаю? — спросила она.

На часах было 0:30